Михайло-Овсянская летопись

(Продолжение).
До боли стиснул он Ивановы плечи и сказал, как одобрил:
– А нам в хозяйстве рабочие руки во как надоть…
С большими хлопотами уладили эти мужики дело Гранкина о побеге из рабочей школы.
Не только в благодарность за поддержку в трудный час, а по уму и сердцу старался работать Иван
«Войну я начал здесь, в Михайло-Овсянке, конюхом. И каким конюхом?! Лошадей-то не было, раз-два и обчелся. Быками я рабочими, в основном, заведовал», – рассказывал как-то на встрече с михайло-овсянскими школьниками Иван Иванович Гранкин.
… Случилось это в марте 1942 года. Из зимовки колхоз выходил с большими потерями – зима была холодная и пуржистая. Кормов из-за войны завезли на фермы мало. К марту все коровники раскрыли – добро, что прошлым летом уложили на крышу новую солому. Когда же и крыши скормили, скот начал заваливаться. Многих коров держали «на весу» вожжами, поддев под брюхо, подвязывали их, отощавших к перекладинам. Не до молока было – лишь бы сохранить коровенку до выпасов. А метели, как назло, бушевали в марте. И вот, так и не дождавшись затишья, решил председатель колхоза занарядить подводы в степь за соломой.
Кого послать возницами? В селе остались бабешки, старики да малые дети. Как, к примеру, конюшонка в дорогу отправишь? Ростом-то он хорошо вымахал, да силенок со сноровкой, небось, еще нет. Но туда же… Как только председатель сообщил о поездке, он первым вызвался, Яков Матвеевич осек его: «Под носом утри!». А вот братьев Алексея и Матвея Абрамовых сразу включил в обоз. Иван в ревности думал: «Ну, что это за извозчики – им по семьдесят лет, не меньше!». Вслух же вдруг заупрямился перед председателем: «Не выдам я Абрамовым быков!». И все нажимал на их ценность. Цена им, действительно, была очень высокая. Одно дело – они самый надежный транспорт, второе, и не последнее, – доведись покупать, каждый бык будет стоить двух-трех коров.
И все же председатель отправил с такими вот работниками, как старики Абрамовы, подвод пятнадцать по утру в степь, хотя по всем признакам видел: будет ненастье.
Вьюга разыгралась к обеду. Уже затемно несколько первых возов прибыли к ферме. Здесь-то и привалило работы Ивану Гранкину: после того, как свалили с саней корм, надо было распрячь, накормить и напоить быков. Обоз растянулся, и только к полуночи выяснилось, что двух подвод – как раз с братьями Абрамовыми – все еще не было.
Затревожился председатель, взволновалось село, забеспокоился молодой конюх. Прибежала на конюшню мать его Матрена, запричитала: – Ух, как я тебя просила, Ванюша, не браться за это дело. Был ведь учетчиком до войны, никто не гнал тебя сюда. Пропадут старики – беды не миновать тебе. А за быков последнюю коровушку-кормилицу со двора сведешь…
– Не надо, мама! – сдерживая обиду, упрашивал ее сын. – Все будет хорошо… Найдутся люди. И быки не пропадут… Найдем! – крикнул он матери уже на бегу, удаляясь в ночь.
А побежал он к Александровке, в двух километрах от села, где сохранилась полуразрушенная церквушка, а на ней колокол. Взобрался он на колокольню, и ну давай бить в набат (благо, знал, как это можно делать – всего лишь год назад сгоняли их, пацанов, отсюда за то, что баловались с колоколом). Долго звонил Иван, чтоб подать сигнал, возможно заблудившимся в пурге людям. Вернулся на ферму, а здесь, считай, все село собралось. А братьев так и не было.
Поиск организовал председатель сельского Совета Иван Михайлович Серебряков. Он составлял из всех, кто хотел помочь, группы и отправлял их в дорогу.
– Ты, Иван, опять на колокол беги – звони без умолку, – скомандовал он Гранкину.
Паренек выскочил с фермы не задумываясь, но, когда столкнулся с матерью, которая, сходив домой, шла уже с меньшим, двенадцатилетним братом Николаем, вернулся. Как раз здесь подвернулся кузнец Степан Федорович Пересыпкин с сыном Гришкой – Ивановым дружком.
– На колокольне Николай справится, а я с Пересыпкиным – в поле, – сказал Иван председателю.
Они нашли повозки Абрамовых. Случилось то, о чем подумалось утром: порвались постромки на ярме одной упряжки, и братья отстали от обоза. Пока налаживали, дорогу замело, и, тронувшись, они сбились в сторону, в глубокий снег. Быки по брюхо увязли в рыхлом снегу – выбились из сил и мужчины, помогающие быкам, и животные. Трое прибывших с новыми силами помогли вывезти возы на прикатанный след.
Здесь и обнаружил кузнец Пересыпкин в Иване недюжинную силу. Когда бодро шли следом за подводами, он так и сказал:
– Да, в тебе, братец, силушка самого Микулы Селяниновича. Айда-ка ты ко мне в кузню. Отменного молотобойца я из тебя сделаю. И все время, до осени сорок второго, когда призвали Ивана на действительную военную службу, молодой колхозник работал молотобойцем.
Как ни тяжело было в тылу, да все – дома. А там, где-то война. И потому председатель сельсовета Иван Михайлович Серебряков как бы случайно встретил Ивана Гранкина одного в поле, и так же, словно проходя мимоходом, поинтересовался, прокашливаясь:
– В армию-то собираешься идти?
Не успел парень удивиться такому странному вопросу, как председатель протянул повестку военкомата и уже твердым тоном спросил:
– Матери сам скажешь? Или мне сообщить – поосторожнее как?
Потом было все как во сне – комиссия, проводы, призывной пункт. Картины проводов прояснились в памяти перед самой отправкой в часть: вспомнилась песенно-плачущая толпа сельчан, медленно плывущая к пригорку от Михайло-Овсянки к Красному Августу, мать с кривой улыбкой, с великим трудом заслоняющей горе, и девчонка, голосисто запевающая: «Последний нынешний денечек гуляю с вами я, друзья…».
А четко предстала перед ним эта картина – вот почему. На распределительном пункте их, михайло-овсянских парней, оказалось четверо: он, Алексей Золотухин, Григорий Пересыпкин и Федор Осинин.
Так вот этот Федор трусоватым оказался. Перед очередной врачебной комиссией решил повернуть свою судьбу вспять и показать себя слепым. И чтоб действовать смелее, стал уговаривать поступить так же и друзьям.
Тогда-то и вспомнил Иван проводы – горестные глаза сельчан, матери, любимой девушки, в которых светились и вера, надежда, и любовь к родным людям, уходящим в тяжелый путь.
«Да как же я потом жить-то среди людей смогу? – думал Гранкин. – И не быть этому, чтоб они не заметили обмана. Значит, все равно надо идти… А матери каково будет? Она-то как убивалась – последние крохи собрала, чтоб позвать родных на проводы, угостить, хоть чем-то добрым оставить в своей памяти прощания».
Федор схитрил и вернулся домой. И больно было Ивану, когда он получил от матери письмо, в конце которого стояла приписка: «А Федор Осинин с дороги воротился, мать его в радости…».
Но недолго длилось это счастье. Позже все равно забрали его на фронт. Осинин погиб. Хочется верить, что геройски…
Информация предоставлена администрацией с.п. Михайло-Овсянка. (Продолжение следует).
