Правда крепнет в борьбе
… Через полчаса отряд самарских депутатов-большевиков и матросов высыпал из грузовика напротив центрального телеграфа. Из разбитых окон его нестройно зачастили винтовочные выстрелы.
– Брать будем с ходу. У них все пока на нервах держится, – быстро и коротко пояснял тактику боя взявший на себя командование отрядом Фрунзе. – Они еще от своей дерзости пьяны, а наша им через край будет…
Эсеры сдали телеграф после первой атаки. Около 20 человек подняли руки, остальные, отстреливаясь, ушли переулками и дворами. Крайнюков с несколькими бойцами, хрустя сапогами по битому стеклу, едва успевал за размашисто шагавшим впереди Фрунзе. Миновав несколько узких коридоров, они вошли в центральное телеграфное помещение. В нем, кроме испуганной, с белым, как мел, лицом молоденькой телефонистки, никого не было.
– Работать можешь? – сожалеюще взглянув на нее, быстро спросил Фрунзе.
Девушка молча кивнула головой, трясущимися от пережитого руками взяла наушники.
– Соедини меня с Кремлем!
Через несколько минут приглушенным от волнения голосом сказал:
– Владимир Ильич, докладывает Фрунзе. Ваша просьба выполнена – телеграф наш…
А Крайнюков в это время завороженно глядел в окно. Напротив, у подсобного помещения телеграфа, отряд матросов расстреливал взятых в плен эсеров. Их по пять человек подводили к стене и знакомый Крайнюкову матрос вскидывал вверх зажатую в кулаке бескозырку, и по его команде шеренга балтийцев торопливо делала залпы. В последней группе было четыре человека. Один из них высокий, с глубоко запавшими глазами, прижимая ладонь к окровавленному плечу, решительно оттолкнул от себя взявших его под руки матросов и, презрительно скривив губы на белом, без кровинки, лице, неестественно грубым голосом выкрикнул:
– Оставьте меня, я сам. Мне за честь погибнуть за дело революции!
И, пошатываясь от слабости и нервного перенапряжения, он неровным шагом подошел к стене. Трое его товарищей плотно, плечом к плечу, встали рядом. Глаза у высокого горели какой-то исступленной неземной торжественностью. Матросы взяли винтовки навскидку. Крайнюков до последнего момента не мог заставить себя отвести глаза от лица высокого эсера. Он увидел, как зашевелились у того губы, и вдруг почувствовал, как холодком тронуло виски: высокий пел интернационал. Всех словно охватило оцепенение. Замерла было взметнувшаяся вверх бескозырка матроса, дрогнули винтовки в руках его товарищей, двое из них растеряно опустили приклады вниз.
– Отставить! – вдруг яростно громыхнул, заставив всех вздрогнуть, голос Фрунзе. – Врагов революции так не расстреливают! Может, обниметесь? – подойдя к матросам, насмешливо спросил он.
– Где сегодня льется кровь революции, рассудит время! – крикнул от стенки эсер. – Но ваши диктаторские замашки на власть и стрельба от имени народа еще выйдут России боком!
Фрунзе, слегка побледнев, повернулся к эсеру лицом.
– Власть – не милостыня, ее не просят, а берут, – медленно отчеканивая каждое слово, сказал он. – Народ свой выбор сделал. Вы проиграли политическую борьбу и взялись за оружие. Пощады не ждите. Керенский был большой либерал – в итоге расхлебываем гражданскую войну. Ваш либерализм нам обходится войной с Германией и расколом партии. Спевки интернационала уже прошли. Время строить государство – вы нам мешаете!
Ю. ПАВЛОВ. (Продолжение следует).
