Правда крепнет в борьбе

Захлопнув за собой дверь, Крайнюков несколько минут привыкал к темноте. Проход в сарае был узкий, руки везде натыкались на поленницы дров. Его знобило и слегка подташнивало. И было непонятно, то ли это от удара о землю, то ли от увиденной расправы над пленными, то ли от сиюминутного волнения преследования, а может, от всего сразу. В это время услышал стук приклада в ворота…

***

В первую минуту Крайнюков оторопел. Он почувствовал себя в ловушке. Первым его желанием было выскочить из сарая и попробовать уйти другими дворами. Но остаться незамеченным шансов уже не осталось. Голоса белочехов, вкупе с испуганным хозяйским, раздавались уже во дворе. Он скорее от отчаяния, чем преднамеренно, ударил плечом в глухую стену узкого прохода между поленницами дров и чуть не вылетел вместе с переломившейся по сучку гнилой доской наружу. Выглянул: людей рядом не было. Времени в обрез. Размышлять что к чему было некогда. Крайнюков, отодвинув в сторону верхнюю доску, с трудом протиснулся в образовавшуюся щель и оказался в небольшом ухоженном дворике. Двухэтажный деревянный дом как бы сросся с его боковыми соседями. Вход во двор он имел только через свой внутренний коридор. Это обстоятельство несколько обрадовало Крайнюкова и в то же время насторожило. С одной стороны, мало шансов, что чехи начнут ломиться в дом, они пока заглядывают в поисках красноармейцев лишь в близлежащие от штаба дворы. Беспокоило другое: кто хозяева дома и как они поведут себя, увидев красноармейца? Миновать же встречи с ними практически не было никакой возможности. Все эти мысли стремительно проносились в голове Крайнюкова, пока он старательно заделывал щель в стене сарая. Он быстро и аккуратно задвинул на место верхнюю часть обломанной доски, а вместо оторванной нижней прислонил к стене лежащую рядом дверь. – Заканчивай, да заходи!, – прогудел за спиной Крайнюкова густой, звучный голос. Крайнюков растерянно обернулся и увидел у раскрытых дверей дома высокого, крупного сложения человека с густо разросшейся кучерявой бородой, в накинутом на нижнюю рубаху пальто. …Уже после первых минут знакомства с бывшим дьяконом Крайнюков понял, что перед ним человек вкусивший от жизни немало лиха, пытливого ума и имеющий на все свое глубокое суждение. Они уже сидели около трех часов. На столе чашки с закуской, двухлитровая бутыль самогона. Особенно налегал на нее сосед дьякона, цирюльник Яков Сидорович, который еще до появления Крайнюкова под разговоры о смысле жизни опорожнил ее на четверть. – Я верю в человека, его преобразующее начало, – сказал втянувшийся в их споры Крайнюков. – Человек может все. Надо только ему условия создать. Для этого мы, большевики, революцию и сделали. – Все – мирская суета, – прогудел дьякон. – Не ищите счастья на земле, сказал Христос. Живи по совести. Выполняй заповеди Господни. Вот и решение всех забот. – Ну, нет, ну, нет!, – взвился со стула давно уже сидевший как на гвоздях Яков Сидорович. Он был в том состоянии, когда человек спорит даже там, где все ясно, как белый день. – Бог – это пустышка для блаженных. А ваш коммунизм, дрожащий, – приблизил он лицо вплотную к Крайнюкову, – утопия! Всех счастливыми и равными не сделаешь. Всегда кто-то будет умней, удачливей, способней. А значит, неистребимы такие чувства как зависть, ненависть, жажда славы. Уважают сильного! Это закон природы. Тут ничего придумывать не надо. Это же нелепо: сильного, умного человека начнет гнуть под свое подобие серая масса. Мы же в безликое стадо превратимся. Культура. Наука. Все успехи цивилизации рухнут в одночасье. У стаи всегда должен быть вожак, иначе она погибнет. – А как же быть с великим движением души – самопожертвованием?, – спросил Крайнюков. – Спаси ближнего своего и сам будешь спасенный!, – заметил на это дьякон. – А что мне голову разбивать за какого-нибудь мужика сиволапого? Он что, умней, лучше от этого станет?!, – загорячился опять цирюльник. – Если уж поступиться жизнью, то ради большой цели. – Например? – Ну, вот, на войне подвиг совершить. Достойно это и славно! Или, скажем, крушение поезда предотвратить. Тоже красиво! – Словом, Богу Богово, а кесарю кесарево, – усмехнулся Крайнюков. – Избранники судьбы жизнью упиваются, а большинству даже красиво умереть отказано. *** – Ну, да ладно вам. Жизнь надо принимать и радоваться, какой она есть. Любовь и тяга к прекрасному спасут человека!, – поднял многозначительно палец вверх отец дьякон. Он аккуратно разлил из бутылки по стаканам и ласково посмотрел на Крайнюкова. – А ведь я тебя помню, – сказал он, похлопывая Крайнюкова по плечу. – Ты же приходил в наш церковный хор. Ну и голосина у тебя, брат! Молодец! Я потому и зазвал тебя со двора. Плохой человек – он с песней не дружит, к ней же душа нужна… Сидели за полночь. Крайнюков с дьяконом горячо говорили о жизни, о событиях последних дней и их отношении к завязывающейся гражданской войне. Яков Сидорович давно клевал носом и изредка вставлял какое-нибудь слово невпопад. Мерно тикали часы. – Ну, что, пойдем, провожу!, – Дьякон подошел к темному окну, поглядел на улицу и обернулся к Крайнюкову. – Я тут знаю несколько проходных дворов, а там, Бог даст, и к Волге тебя выведу. У меня там лодчонка. Есть за мной страстишка – рыбу поудить, вот и держу, – смущенно, словно оправдываясь, сказал дьякон. Крайнюков благодарно посмотрел на него и стал надевать пиджак. От стола поднял сонную голову цирюльник.

Ю. ПАВЛОВ.