Правда крепнет в борьбе
Есаул с деланным безразличием отвернулся в сторону.
– Хилый какой-то попался. Немного встряхнули, он и отдал Богу душу. Самое обидное, что толкового ничего не сказал…
Богдановская церковь стояла почти с края села, и широкая улица круто убегала от нее вниз к небольшой, заросшей ивняком речушке. На церковной площади сразу по приходу казачьего отряда были повешены два активиста Советской власти.
Сапожков с отрядом разместился в здании церковно-приходской школы и тут же послал вестового за фельдшером. У него к вечеру разнылся разбереженный нудной дорогой радикулит, и он, закусив подол нижней рубахи зубами, лежал ничком на широкой лавке, стонал и матерился после каждого неловкого движения, растирающего ему самогоном спину, казака.
Крайнюков вошел неслышно, тихо притворив за собой дверь. Осторожно обогнул отодвинутый на середину избы стол и приблизился к нагнувшемуся над лавкой казаку. Коротко вздохнув, ударил своим крепким кулаком кузнеца по косматому затылку так, что казак, с силой ткнувшись головой в спину Сапожкова, мешком свалился под лавку
– Ты что, едрена-мать!, – вытаращив от боли и злости глаза, вскинул голову Сапожков.
– Лежи и не дергайся, Ваше благородие! А то и тебе придется вкусить, – покачал Крайнюков кулаком, перед побагровевшим от всплеска охвативших его самых разных чувств лицом белоказачьего офицера.
– Ты с ума сошел! Крикну часовых и тебя же на куски разнесут!, – хрипло выкрикнул Сапожков, не сводя налившихся кровью глаз с Крайнюкова.
Тот неторопливо придвинул табурет и уселся напротив. Со стороны могло показаться, что добрый родственник сидит в печали у изголовья больного.
– Шуметь бесполезно, – спокойно сказал Крайнюков. – У дома мои люди. Ты же сейчас напишешь нам пропуск, скажешь пароль… А, чтобы ты раньше времени не хлопотал об нас, уж, извини, немножко тебя спеленаем…
Через несколько минут Крайнюков и 8 всадников галопом пересекли площадь села. У стоявшей возле церковного крыльца группы белоказаков он остановился и крикнул:
– Его благородие почивают и не велели беспокоить!, – и уже отъезжая добавил: – А вот господин есаул просил к нему в баньку зайти, он кажется немножко там угорел…
XXV.
Начальник станции Сызрань, глядя в окно на неудержимо растекающиеся по перрону серые мундиры, бешено крутил телефонный рычаг, пытаясь соединиться с горисполкомом. Руки тряслись, из-под съехавшей на затылок форменной фуражки матово блестел покрытый крупной испариной лоб.
– На станции чехи! Ворвались на вокзал, громят железнодорожные склады!, – срывающимся от волнения голосом крикнул он в трубку. Он пытался сказать еще что-то, но вместо рвущегося из гортани тревожного потока слов в горле что-то забулькало, заклокотало и бессвязно застыло на посеревших губах: напротив его груди угрожающе застыло холодное жало штыка короткого австрийского карабина. Чешский офицер, стоявший за спиной солдата, криво усмехнувшись, протянул руку и вырвал телефонную трубку у застывшего соляным столбом начальника станции.
Ю. ПАВЛОВ.
(Продолжение следует).
