Правда крепнет в правде
– Народу от этой войны одни убытки. – Пущай царь воюет, а нам и тут забот хватает! Крайнюков, уловив благоприятную атмосферу среди окружающих его крестьян, прочитал им антивоенную листовку Самарского комитета большевиков.
– А ты знаешь, их проняло! – сказала Клавдия Елистратова, еще одна участница спектакля, Крайнюкову, когда они вместе с другими участниками спектакля возвращались домой. – Один мужик, когда ты о народной крови, которая льется на войне ради новых прибылей капиталистов и помещиков, прочитал, сжал кулак и погрозил им в сторону имения купца Агафонова.
– И должно пронять. Народ сейчас на пределе живет, – заметил это Крайнюков. – Вон, видишь, Ефим в своем дворе ковыряется, – кивнул он на одинокую фигуру за развалившимся плетнем. – Ты думаешь, чего это он на весь свет злой. А потому, что в жизни своей просвета не видел. С утра до ночи бьется на своей делянке, а то, что даже получит, за аренду едва рассчитаться хватает.
Ефим Дорофеев жил бобылем. Единственный сын сгинул в японскую войну. Жена вскоре умерла от тифа, и Ефим, до этого веселый, неутомимый организатор шумных и скандальных гулянок на селе, любитель кулачной потехи, сразу как-то замкнулся, стал сторониться односельчан. Махнул рукой на свое и без того скудное хозяйство. Но вот на сходах его острый язык доставлял немало неприятных минут своими заковыристыми вопросами волостному старосте. Тот даже однажды, не на шутку рассердившись, пригрозил его посадить на несколько суток в холодную. – Ты мне здесь крамолу не разводи, а то ж под политическую попасть недолго, – кричал на него староста, хотя от доверенных людей и знал, что Ефим при случае также насмешливо и зло отзывался о социалистах и их программах.
… Ефим пилил дрова. На деревянном козле перед ним лежало старое иссохшее бревно. Он судорожно дергал за ручку пилы, которая изгибалась, с трудом ходила в пазе. Рубаха на Ефиме взмокла от пота и сам он хрипло, с присвистом дыша, подолгу застывал над бревном, тяжело поводя плечами. Крайнюков переглянулся с товарищами и они, не сговариваясь, повернули к дому Дорофеева. – Бог в помощь! – весело крикнул Крайнюков, входя во двор. – Дождешься от него помощи, – хмуро глядя на непрошенных гостей, с трудом разогнул спину Ефим. – Это уж точно, Бог-то Бог, да сам не будь плох! – не обращая внимания на негостеприимный тон хозяина, с улыбкой заметил Крайнюков. – Давай-ка подсобим. У нас что-то после спектакля кровь молодецкая застоялась. Разгоним что ли хлопцы? – обернулся он к своим товарищам. – У меня самогонки не водится! – с усмешкой сказал Ефим. – Не на одной самогонке свет держится, – отодвинув плечом Ефима от пилы, ответил Крайнюков. – Нам и слово доброе дорого. Ефим впервые в своей жизни растерялся. Напряженно и изучающе уставившись на скоро работающих пилой Крайнюкова и Василия Михайлова, он спросил: – Это, что же, за так!? У меня даже, сами знаете, занять не под чего! Картошки сварить – и той нет. Но на Ефима уже никто не обращал внимания. Кузьма Логачев, распоясав рубаху, размашисто, с кряканьем, опускал на чурбаки топор, из-под которого разлетались во все стороны ровные, аккуратные поленья. Пришел со вторым топором от соседей их товарищ Веселов и скоро Клава Елистратова, складывающая в поленницу дрова, стала за ними уже не успевать. – Ты не стой столбом, помоги девушке, а то засыпем, – взглянув на окаменевшего посреди двора Дорофеева, рассмеялся Крайнюков.
Пока одни ребята пилили и кололи дрова, другие взялись поправлять развалившийся плетень, наводить порядок на дворе. Ефим бестолково, больше мешая всем, чем помогая, метался от одной группы к другой и с его лица не сходила, выстраданная и жалкая от переполнивших его чувств, улыбка. Когда через полтора часа на неузнаваемом дорофеевском подворье был наведен образцовый порядок: поскрипывала аккуратно повешенная калитка, плескалась в прогудроненных кадках вода для хозяйских нужд, Крайнюков, накидывая на плечо пиджак, сказал: – Вот это, дядько Ефим, и есть коммунизм, про который ты сегодня спрашивал. Когда обществом-то за дело.
Уже давно осела по селу пыль от прошедшего стада. Где-то за околицей, маясь звала кого-то одинокая гармонь. А Ефим все сидел у порога своего дома и изредка скатывалась по его щеке в густую бороду по проложенному уже следу слеза.
XI. У Григория Кузьмичева радостно блестели глаза. Стройный, черноволосый, с пышными усами, кончики которых всегда были загнуты вверх, он глядел поверх голов рабочих на Алексеевскую площадь. – Не меньше тысячи уже собралось! Молодцы, а как ты думаешь?! – обернулся он к Крайнюкову.
14 июля 1914 года на однодневную политическую забастовку протеста против расстрела рабочих в Петербурге и в знак солидарности с бастующими вышли на улицы рабочие многих предприятий города. С Трубочного завода – около 2 тысяч человек. Кузьмичев был одним из организаторов этой забастовки на Трубочном заводе. Его товарищи по 7-й механической мастерской вышли на забастовку в полном составе.
– Ты, Иван, давай перебирайся к нам! Комитет давно уже не против. Сейчас время горячее, надо сплачивать силы. У нас каждый человек на счету. Начинать нужно отсюда. Расшевелим рабочий класс, а там и твою голытьбу деревенскую в оборот возьмем. Крайнюков при последних словах товарища с улыбкой заметил: – Не круто ли берешь, Григорий? Так и совсем крестьян эсерам можно отдать! Кузьмичев обиженно взглянул на Крайнюкова. – Ты мою статью о Трубочном в «Заре» читал? Могу процитировать одно место: «Сила рабочих и успех в борьбе только в сплоченности и сознательном действии каждого рабочего». Обрати внимание – сознательном! На данном этапе крестьяне от такого выступления еще далеки. – Это твое мнение или всего комитета? – нахмурившись спросил Крайнюков. – А ты как думаешь, «Заря» чья газета? – вопросом на вопрос ответил Кузьмичев. Крайнюков промолчал, но чувствовалось, что ответом он не удовлетворен и остался при своем мнении.
Демонстранты пытались выйти на Дворянскую улицу, но оттуда на них стала напирать конная полиция и стражники. – Товарищи, сомкнулись плотнее! Без паники, иначе сомнут! – крикнул ктото с передних рядов и тут же высоким срывающимся от волнения голосом запел «Варшавянку». Песню подхватили, и она, нарастая, покатилась по рабочим рядам. Ее размеренный суровый напев с каждым куплетом набирал силу, зажигал сердца. Крайнюков пел самозабвенно, в эти минуты он был очень красив, как и его стройный, высокий голос. – Разойдись! – грозно ворочая выкаченными белками глаз, орал жандармский офицер. Хрипя и пятясь, вздыбились кони, в воздухе сверкнули обнаженные шашки. – Долой произвол! Хватит крови рабочих на питерских улицах! – раздались возмущенные голоса демонстрантов.
Ю. ПАВЛОВ.
(Продолжение следует).
