Правда крепнет в борьбе
Временами на него находили такие приступы безрассудной ярости, что Анна Васильевна в страхе не знала, как к нему подойти и чем успокоить. Он в однодневье как-то перепорол всю дворню, а своего денщика, который как-то потерял при чистке его трубку, избил так, что тот два дня лежал пластом на подворье.
– Меня, ма, удивляет твой либерализм, – раздраженно сказал Вадим. – Ты со своей жалостью, как поп… Кому она сейчас нужна?! Они вот отца не пожалели, – резко ткнул он пальцем в спину кучера. – На штыки и в землю втолкли. Одна останешься, они тебя сомнут. Советчиков у них сейчас много, в открытую кричат «жги и круши!». – Будет, Вадим! Афанасий-то здесь причем, – робко пыталась заступиться за кучера Анна Васильевна. – Все они зверем на нас смотрят, – скрипнул зубами Вадим и резко отвернулся, чувствуя, как от безотчетной ярости стягивает левое надбровье…
XV. Весь оставшийся до вокзала путь, Афанасий молчал. Сгорбившись на козлах, он перебирал в памяти последние встречи с сыном. За 10 лет, после того, как он уехал из Кирсановки в город на заработок, их было всего три. Он помнит, как семилетний Митька, прижимаясь к нему и всхлипывая, провожал его ненастным осенним утром. – Возьми, папанька, а?.., – хватаясь за потертые полы видавшего виды зипуна, осипшим и усталым от плача голосом, повторял он.
– Ты, потерпи, Митрий, потерпи…, – увещевал его Афанасий. – Ну, куды я тебя возьму, сам посуди? У кумы Лукерьи, плохо ли хорошо, а все при тепле и куске хлеба будешь… Бог даст, я устроюсь, угол сниму – и за тобой. А сейчас? Сам не ведаю, куда голову приложу…
Уже простясь и отойдя сажен на сто, Афанасий оглянулся, и сердце его тисками сдавило от невыносимой жалости. Съеженная, продрогшая фигурка Митьки сиротливо стояла посреди залитой и размытой дождем дороги. Босой, в закатанных по колени портках, в большом, на вырост латаном-перелатанном армяке, он худенькой ручонкой махал ему вслед. – Господи, да что же это? Дай мне силу!,
– Афанасий приостановился. Слезы вперемешку с дождем обильно хлынули по щекам. Он долго потом шел боком и все махал и махал в ответ рукой, боясь, что, если перестанет, то останется в каком-то невозвратимом долгу, который не простится ему никогда…
Афанасий устроился кучером в именье штабс-капитана в отставке Лабуховского, расположенном за Сухой Самаркой. Жалование тот положил ему в 12 рублей, из которых Афанасий обговоренную сумму добросовестно присылал Лукерье. Годы шли, а Афанасий так и не мог выбиться из нужды, собрать хоть немного денег для обзаведения своего хозяйства, мечты о котором он лелеял все эти годы. Из редких встреч с земляками, в основном на базарах, где он бывал по хозяйским нуждам, Афанасий знал, что Митьку, чуть тот окрепнул, Лукерья запрягла в воз, который он сам тянул в ее хозяйстве до уезда из села.
…На вокзальной площади Афанасий, привязав лошадей, обошел их, поправляя больше для порядка, чем по необходимости постромки, и, улучив момент, еще раз решился обратиться к молодому барину. – Мне бы, Ваше благородие, до сынка бы, он, грят, с нашими туточки. Вадим, помогавший сойти с двуколки матери, обернул к нему свое бледное, нервное лицо. – Я же сказал тебе, обойдется. Не велика птица, без тебя ему найдутся провожающие, – медленно, с расстановкой, сказал он. – Ты лучше за лошадьми присматривай. – Дык, как же, сын ведь!, – на глазах Афанасия навернулась крупная слеза. Он горько смахнул ее рукавом, глядя в спину удаляющегося барина. Сашенька, глубоко обиженный за Афанасия, несколько раз со слезами на глазах обернулся на его одинокую фигуру. – Ну, зачем ты, Вадим, с ним так, – робко попыталась возразить Анна Васильевна, когда они остановились у вагона. – Опять Вы, маман, за свое!, – резко оборвал ее Вадим. – Ненавижу это быдло! Какая, к черту, тут сентиментальность, они же самое святое в грязь топчут. Когда это было, чтобы Россию защищать из-под палки гнали!? Вы посмотрите вокруг себя: одни пьяные рыла и истеричные бабьи причитания. Они уже не только себя хоронят, но и царя с Отечеством готовы в землю закопать!
Стоявший рядом с ними Крайнюков стал невольным свидетелем этого разговора. Он с усмешкой обернулся к Логачеву, по виду которого понял, что тот тоже слышал слова офицера. – Вот, Кузьма, тебе образчик ангела-хранителя, царя и Отечества. Только, как он выразился, без той «сентиментальности», в которую ты уже полчаса рядил свой слюнявый интеллигентский патриотизм. Как видишь, все просто: по одну сторону – рыла, по другую – благородное личико. И если, дорогой Кузьма, ты и дальше будешь во все стороны корячиться, то не только штаны порвешь, но и быть тебе битому с обеих сторон. Ты уж, давай: или туда, или сюда! Другого, брат, сегодня не дано, – дружелюбно хлопнул по плечу друга Крайнюков и с открытой грустной улыбкой притянул насупленного Логачева к себе… На перроне становилось все многолюдней. По соседнему пути прогромыхал товарняк: мелькнули запрокинутые в небо жерла пушек, конские морды вперемешку с фуражками с красными околышами и несколько наливных цистерн. …
– Вадим, милый, ты уж береги себя там, – прижавшись к нему и жалобно заглядывая в глаза сыну, тихо сказала Анна Васильевна. – Да с ними…, – медленно повела она голову в сторону толпы. – Вам же вместе там придется… Она не договорила, с испугом увидев, как сузились и холодной сталью сверкнули его глаза. – Ну-ка, погоди, ма, – отстранив ее в сторону, рванулся он куда-то в толпу и резким движением выдернул из нее Афанасия.
Ю. ПАВЛОВ.
